logo
Муниципальное бюджетное учреждение культуры
«Городская библиотека»
городского округа закрытое административно-территориальное образование город Межгорье Республика Башкортостан
header img

Дневники детей-блокадников – голос Ленинграда

Блокада Ленинграда – трагическое событие, катастрофа, ужас, повторения которого нельзя допустить. Блокада Ленинграда – история непокорности, стойкости, мужества, самоотверженности. Впрочем, в “книге блокады” множество страниц – и они очень разные, нередко противоречащие друг другу. Каждая страница – судьба отдельного человека, семьи, города, страны, народа…

Если даже просто отмерить блокадную норму современного хлеба на весах, испытываешь шок. А когда вспоминаешь, из чего "мастерили" этот продукт - накрывает настоящий ужас. И все же он помогал выжить.

…Книга А.В. Бурова “Блокада день за днем” появилась у нас дома в 1979-м, когда мне было 6 лет. Неброский серый переплет. Ежедневные информационные сводки. Цифры, факты, воспоминания… И – фотографии, фотографии, фотографии… В моей памяти они закрепились навечно. Теперь с тем же трепетом стараюсь передать эту память своим детям.

Блокада Ленинграда - трагическое событие, катастрофа, ужас, повторения которого нельзя допустить. Блокада Ленинграда - история непокорности, стойкости, мужества, самоотверженности.-2

Именно в книге А.В. Бурова я впервые увидела странички дневника Тани Савичевой – девочки, потерявшей в блокаду почти всех близких (выжили старшие сестра Нина и брат Михаил). Много позже я узнала, что сама Таня не смогла справиться с последствиями голода: 1 июля 1944 года cмepть догнала ее в Горьковской области, куда девочку вывезли в эвакуацию. “Цинга, дистрофия, нервное истощение, слепота…” – перечень диагнозов в медицинской карте 14-летней девочки ужасает.

Странички дневника Тани Савичевой (23.01.1930-01.07.1944) известны во всем мире, став символом скорби и ужасов войны.

Но строгие и скупые строчки Тани – не единственное свидетельство, оставленное детьми-блокадниками. Были и другие дневники, которые писали и взрослые, и дети. Они менее известны, но от этого не менее значимы. Читая их, можно узнать о блокаде гораздо больше, чем из сухого текста учебников.

Фрагмент дневника Ирины Зеленской от 15.12.1941 г. (источник: https://spb.aif.ru/city/ty_rodilas_chtoby_zhit)

Накануне 80-й годовщины снятия блокады Ленинграда канал “Планета знаменитостей” расскажет о нескольких юных ленинградцах, дневники которых хранятся в Центральном Государственном архиве историко-политических документов Санкт-Петербурга, частично или целиком появляются в печати и интернете, экспонируются в музеях.

Юра Рябинкин

Довоенную жизнь Юры Рябинкина, родившегося 2 сентября 1925 года, простой не назовешь. Впрочем, и горькой она отнюдь не была.

Родителей мальчик почти не видел, жил с тетей в пригороде Ленинграда. В апреле 1933-го, накануне появления на свет второго ребенка, родители развелись. Отец ушел решительно: переехал в Карелию, женился повторно и перестал принимать участие в жизни прежней семьи.

После рождения сестрички Ирочки 7-летний Юра (вместе с тетей) переехал к маме в Ленинград. 1 сентября 1933 года он пошел в школу. Как и большинство советских детей, параллельно учебе в школе Юра посещал кружки: сначала морской, затем исторический в Доме пионеров.

Мама работала в обкоме, заведовала библиотечной системой. С 1927 года была членом партии, активно вела общественную работу. И на работе, и дома Антонина была строгой, требовательной.

К началу Великой Отечественной войны Юре было 15 лет. Он закончил 8 класс, мечтал поступить в военно-морскую школу, стать моряком. Однако по состоянию здоровья (проблемы со зрением и хронический плеврит) не прошел медкомиссию.

Так они и встретили блокаду: 38-летняя Антонина Михайловна – член партии и работник административного аппарата, 8-летняя Ира – школьница и 16-летний “неорганизованный” Юра, при распределении попавший в число иждивенцев.

Юра Рябинкин (02.09.1925 - 01.1942)

Дневник Юра начал вести с первого дня войны. Поначалу записи были бодрыми и местами даже пафосными:

Запись из дневника Юрия Рябинкина от 25.09.1941 г. (источник: https://arzamas.academy/materials/1464)

С течением времени тон записей меняется, в нем все чаще сквозит отчаяние:

“Мне — 16 лет, а здоровье у меня, как у 60-летнего старика. Эх, поскорее бы смерть пришла. Как бы так получилось, чтобы мама не была этим сильно удручена.” (Запись от 1-2.10.1941)

Но прежним остается мотив самопожертвования: “…пойду в ополчение или еще куда, хоть бы не бесполезно умирать. Умру, так родину защищая”.

Поначалу мальчик продолжает учиться в школе – помимо знаний, там дают еще
и еду в дополнением к тому, что положено по карточкам. Но сил не так уж много, применить их получается лишь для помощи семье: Юра выстаивает в очередях, чтобы получить положенные семье пищевые пайки, обходит магазины в поисках необходимых продуктов. Дневник бесстрастно фиксирует, как круг стремлений подростка с каждым днем сужается все больше и больше. Уже к концу октября 1941 года все желания сводятся к беспредельно простым и естественным: спать и есть, есть, есть…

29 октября 1941-го Юра пишет:

“Я теперь еле переставляю ноги от слабости, а взбираться по лестнице для меня огромный труд. Мама говорит, что у меня начинает пухнуть лицо. А все из-за недоедания. <…> Мне надо приучаться к голоду, а я не могу. Ну что же мне делать?

Я не знаю, как я смогу учиться. Я хотел на днях заняться алгеброй, а в голове не формулы, а буханки хлеба. <…>

Теперь я мало забочусь о себе. Сплю одетый, слегка прополаскиваю разок утром лицо, рук мылом не мою, не переодеваюсь. В квартире у нас холодно, темно, ночи проводим при свете свечки”.

Дневник отражает беспрестанную борьбу с собой. Юра делится переживаниями о ссорах в семье, вспыхивающих из-за того, что прежде казалось таким незначительным, о потере интереса к учебе – трудно думать о “Мертвых душах” среди непрерывных бомбежек, артобстрелов и бесконечного, все усиливающегося голода…

Блокада Ленинграда - трагическое событие, катастрофа, ужас, повторения которого нельзя допустить. Блокада Ленинграда - история непокорности, стойкости, мужества, самоотверженности.-7

Контрастом к этому каждодневному страданию – жизнь семейной пары, подселенной в квартиру Рябинкиных “по уплотнению”. Управляющий стройтрестом и его супруга Анфиса Николаевна получали куда более щедрое снабжение, чем Рябинкины и тысячи других ленинградцев. Юра ловит себя на откровенной зависти к соседям по квартире:

“Самое обидное, самое что ни на есть плохое для меня – это то: я здесь живу в голоде, в холоде, среди блох, а рядом комната, где жизнь совершенно иная – всегда хлеб, каша, мясо, конфеты, яркая эстонская керосиновая лампа, комфорт. Это называется завистью – то, что я чувствую при мысли об Анфисе Николаевне, но побороть её не могу.”

После того, как ходить в школу (а значит, и в столовую) Юра уже не мог, все силы мальчика сосредоточились на внутренней борьбе между голодом и нравственными принципами:

“Тусклая, серая погода, белые, мутные, низкие облака, снег на дворе, а на душе такие же невзрачные серые мысли. Мысли о еде, о тепле, об уюте… Дома не только ни куска хлеба (хлеба дают теперь на человека 125 г в день), но ни одной хлебной крошки, ничего, что можно съесть. И холод, стынут руки, замерзают ноги…

Сегодня придет мама, отнимет у меня хлебную Ирину карточку — ну ладно, пожертвую ее для Иры, пусть хоть она останется жива из всей этой адской <нрзб.>, а я уж как-нибудь… Лишь бы вырваться отсюда… Лишь бы вырваться… Какой я эгоист! Я очерствел, я… Кем я стал! Разве я похож на того, каким был 3 месяца назад?.. Позавчера лазал ложкой в кастрюлю Анфисы Николаевны, я украдкой таскал из спрятанных запасов на декаду масло и капусту, с жадно­стью смотрел, как мама делит кусочек конфетки <нрзб.> и Ирой, поднимаю ру­гань из-за каждого кусочка, крошки съестного… Кем я стал? Я чувствую, чтобы стать таким, как прежде, требуется надежда, уверенность, что я с семьей завтра или послезавтра эвакуируюсь, хватило бы для меня, но это не будет.”

13-14 декабря Юра пишет, что его семья должна уехать в эвакуацию с колонной Наркомстроя 15-20 декабря. Но отъезд сорвался, и вместе с уходящими силами ускользает и надежда подростка пережить обрушившийся на него ад.

“Вырваться бы из этих чудовищных объятий смертельного голода, выр­ваться бы из-под вечного страха за свою жизнь, начать бы новую мирную жизнь где-нибудь в небольшой деревушке среди природы… забыть пережитые страдания… Вот она, моя мечта на сегодня. <…>

Несчастья не закалили, а только ослабили меня, а сам характер у меня оказался эгоистичным. Но я чувствую, что сломать мне сейчас свой характер не под си­лу. Только бы начать! Завтра, если все будет как сегодня утром, я должен был бы принести все пряники домой, но ведь я не утерплю и хотя бы четверть пряника да съем. Вот в чем проявляется мой эгоизм. Однако попробую прине­сти все. Все! Все! Все!! Все!!! Ладно, пусть уж если я скачусь к голодной смерти, к опухолям, к водянке, но будет у меня мысль, что я поступил честно, что у ме­ня есть воля. Завтра я должен показать себе эту волю. Не взять ни кусочка из то­го, что я куплю! Ни кусочка!” (10.12.1941)

Вместе с физическими силами голод высасывает и душевное тепло. Страдает от нервного истощения не только Юра: Антонина Михайловна постоянно взвинчена, часто срывается на сына:

Блокада Ленинграда - трагическое событие, катастрофа, ужас, повторения которого нельзя допустить. Блокада Ленинграда - история непокорности, стойкости, мужества, самоотверженности.-8

Запись от 6 января 1942 года стала последней связной записью в дневнике Юры Рябинкина. Через 2 дня, 8 января, его маме и сестре удалось все же уехать в эвакуацию. Юра, уже совсем обессиленный и неспособный самостоятельно передвигаться, остался в холодной квартире. Остался на верную смерть.

О том, каким стал его уход, можно лишь гадать. Даже точная дата cмepти мальчика неизвестна. В архивах есть лишь листок убытия квартиры Рябинкиных от 2.03.1942 г, где Юра помечен как yмepший.

Антонина Михайловна и Ира к 26 января добрались до Вологды. Но сил у женщины хватило лишь на то, чтобы, сойдя с поезда, войти в здание вокзала. Осиротевшая Ира попала сначала в детприемник, затем – в детский дом в Воронежской области (д. Никитская). Из приюта девочку в 1945 году забрала выжившая тетя, сестра Антонины Рябинкиной.

  • Даже зная, как порой сводил с ума голод, трудно представить, что мать оставила умирать в пустой холодной квартире безнадежно обессилевшего сына. Но есть факт, позволяющий восстановить цепочку событий в семье Рябинкиных в те далекие дни начала января 1942 года: дневник Юры нашелся в Вологде.

В редакцию газеты “Смена” в 1970-м тетрадь принесла внучка Ревекки Тихомировой, рассказав, что бабушка ее в годы войны работала медсестрой в туберкулезной больнице в Вологде. В один из дней 1942 года в стационар поступил учитель из деревни Кликуново. Умирающего, уже неспособного говорить мужчину медикам передала жена. Она и отдала медсестре дневник Юры Рябинкина, хранившийся у мужа и неведомо как к нему попавший.

Итак, Антонина Михайловна и Ирочка на поезде приезжают в Вологду. Едва добравшись до вокзала, женщина умирает от истощения. 8-летняя девочка попадает в детприемник – с теми вещами, что были при эвакуированных Рябинкиных. Мы знаем, что, вопреки всем тяготам военного лихолетья, для детей школьного возраста в детских учреждениях велись занятия, работали педагоги. Значит, это именно та точка, где тетрадь с записями Юры могла попасть в руки вологодского учителя.

А раз Антонина Рябинкина везла с собой дневник сына, не позаботившись о нем самом, значит, Юра к моменту ее отъезда из Ленинграда был уже мертв. Возможно, мальчик скончался накануне отъезда и перед матерью стоял выбор: заниматься похоронами сына или вывезти из смертоносного кольца еще живую дочь. Решение в пользу дочери в мирной жизни воспринимается циничным. Однако в тех обстоятельствах оно, по сути, было единственно верным.

Антонина Михайловна Рябинкина потеряла сына и погибла сама. Но спасенная матерью Ира продолжила род, а Юра в своем дневнике сохранил историю самого страшного для их семьи периода.

Лена Мухина

Лена родилась 21 ноября 1924 года в Уфе – далеко от берегов Невы. В начале 30-х тяжело заболевшая мама привезла дочку в Ленинград, где жили ее сестра и мама. Вскоре Марии Мухиной не стало, а тетя – Елена Бернацкая, работавшая в Ленинградском малом оперном театре сначала балериной, а затем (после травмы) художником в макетной мастерской, – заменила племяннице ушедшую мать. Лена Мухина, как и Юра Рябинкин, к июню 1941-го закончила 8 класс.

Свой дневник Лена начала за месяц до войны – 22 мая 1941 года. Записи в нем тогда были вполне традиционные для 16-летней девушки: о предстоящих выпускных экзаменах, первой влюбленности, мечтах и планах на жизнь. Увы, совсем скоро девичья тетрадь стала свидетелем одной из величайших катастроф человечества.

Начиная с 8 сентября страницы дневника Лены Мухиной наполняют грохот артобстрелов и бомбежек, дым пожарищ, ужасы нагрянувшей войны.

Запись из дневника Лены Мухиной, 22.09.1941.

Строка за строкой, страница за страницей, Лена описывает свои будни: разгрузку прибывающих в Ленинград барж, рытье траншей, размышления о том, как защититься от попадания бомбы в квартиру… Уже в октябре Лена выходит на работу санитаркой в госпиталь при Институте охраны материнства и младенчества имени Клары Цеткин. Между суточными дежурствами – учеба в школе.

Лена Мухина (21.11.1924 - 5.08.1991)

В своих записях девушка почти не говорит о крови, страхе, боли. Зато ставит акценты на позитивных моментах, рассказывая, среди прочего, о походах сверстников в кино и театры: “Сейчас такое время, что ничего не купишь, и поэтому ребята имеют при себе много денег”.

Время от времени личные события потесняют фронтовые сводки. Лена переживает не только за себя и близких, но и за всех ленинградцев:

Запись из дневника Лены Мухиной, 21.11.1941.
Запись из дневника Лены Мухиной, 21.11.1941. В тот день - день рождения Лены - мама просто не смогла прийти вовремя, все еще обошлось.

Но все эти кошмары и переживания не мешают девушке мечтать о будущем – счастливом будущем, отмеченном радостью Победы. Строки эти во-многом похожи на пророчество:

“И я вспомнила, что когда-то мы с мамой мечтали, да и не так уж давно, еще прошлой зимой, поехать на пароходе по Волге. Узнавали, высматривали, сколь­ко все будет стоить. Я помню, мы с мамой твердо решили поехать куда-нибудь летом путешествовать. И это от нас не уйдет. Мы с мамой сядем еще в мягкий вагон с голубыми занавесочками, с лампочкой под абажуром, и вот наступит тот счастливый момент, когда наш поезд покинет стеклянный купол вокзала и вырвется на свободу и мы помчимся вдаль, далеко, далеко. Мы будем сидеть у столика, есть что-нибудь вкусное и знать, что впереди нас ждут развлечения, вкусные вещи, незнакомые места, природа с ее голубым небом, с ее зеленью и цветами. Что впереди нас ждут удовольствия, одни лучше другого. И мы ска­жем, смотря, как уплывает вдаль назад Ленинград. Тот город, где мы столько пережили, столько перестрадали, где мы сидели голодные в холодной комнате и прислушивались к грохоту зениток и гулу вражеских самолетов. И мы отмах­нем­ся от этих воспоминаний как от тяжелого кошмарного сновиденья и пере­ве­дем взгляд вперед, туда, вдаль, куда мчит нас краснозвездный экспресс. Вот по этой земле ходили немцы, тогда земля эта была покрыта снегом, испещрена воронками от снарядов, траншеями, окопами, оплетена колючей проволокой, холодный, ледяной ветер свистел в ушах. Этот путь, по которому мы сейчас несемся, был разобран. Это партизаны разобрали его. А вот под этим откосом валялись разбитые в щепы вагоны и чернели там и сям по откосу полузанесен­ные снегом трупы вражеских солдат. И мы с мамой невольно будем вгляды­вать­ся в густую траву откоса, но мы там ничего уже не увидим, что напомни­ло бы о пережитой войне. Уже ушли хотя в недалекое, но все же прошлое те ис­торические дни, когда совершился перелом и немцы перестали продвигаться вперед, когда немцы попятились и начали откатываться, когда немцы побежа­ли, когда мы вошли в Берлин, когда прогремел последний орудийный залп, последний разрыв снаряда, последний винтовочный выстрел. Уже уплыли назад и стушевались, покрывшись дымкой, далекий серый Ленинград, те дни, когда мы встречали с победой наших доблестных воинов, истинных героев, покрывших себя славой, какую не сотрут и века. Все это ушло назад, отодвину­лось на задний план, дало место новому. И это новое тоже уже прошло. Мы уже похоронили и почтили вечной памятью славных наших бойцов, погибших в бою. Уже залечил Ленинград свои раны, мы вставили новые стекла и отстрои­ли разрушенные здания. Да, все это уже прошло. И тот день, когда впервые, шипя, зажегся газ в конфорке на кухне и когда появилось первое эскимо”. (22.11.1941)

Может быть, эти мечты, а может быть, врожденный оптимизм помогают Лене продолжать радоваться жизни, в любом ее проявлении:

Блокада Ленинграда - трагическое событие, катастрофа, ужас, повторения которого нельзя допустить. Блокада Ленинграда - история непокорности, стойкости, мужества, самоотверженности.-13

1 января 1942 года, в свой 76-й день рождения, умирает бабушка (в записях Лена называет ее Ака). Уход близкого человека воспринимается как облегчение: пожилому человеку больше не страдать, а оставшиеся жить смогли пару дней использовать ее порции, чтобы хоть на миг почувствовать себя более сытыми.

Блокада Ленинграда - трагическое событие, катастрофа, ужас, повторения которого нельзя допустить. Блокада Ленинграда - история непокорности, стойкости, мужества, самоотверженности.-14

Но мечтам не дано было сбыться: всего через месяц с небольшим, 7 февраля 1942-го, уходит из жизни “мама” – Елена Бернацкая. 17-летняя Лена остается в одиночестве.

На помощь пришла подруга Галя: она и ее отец убедили Лену перебраться жить к ним. Девушка воспринимает это предложение как счастье: даже в столь страшные моменты нет ничего мучительнее одиночества. Но и здесь ее поджидают свои трудности:

“Я живу пока у Гали, ухаживаю за ее больным папой, помогаю, что могу, по хозяйству.

Очень мучительны вечера, когда я хлебаю пустой суп без хлеба (хлеб до вечера не дотянуть), а рядом, на столе, лежит много хлеба, стоит банка с сахаром, и Галя отрезает большие толстые ломти и ест их, посыпав сахаром. Я знаю, завидовать нехорошо, но все-таки мне кажется, что Галя могла бы мне давать в день по маленькому кусочку хлеба без всякого ущерба для себя. Ведь она сейчас получает, кроме своих 500 гр., еще 700 гр.: 300 за маму и 400 за папу (он сейчас не ест хлеба)”. (Запись от 13.03.1942)

Последняя запись появляется в дневнике почти ровно через год после его начала – 25 мая 1942 года. Всего 12 месяцев, но они безвозвратно изменили жизнь, перечеркнув все былые надежды. Сил остается настолько мало, что даже известие о скорой эвакуации не вызывает особых эмоций:

“Сегодня уже 25 мая. На днях я уеду. Сегодня идет первый эшелон. Киса сказала, что не исключена возможность, что я уеду завтра или послезавтра. Но я настолько уже ослабла, что мне все безразлично. Мозг мой уже ни на что не реагирует, я живу как в полусне. С каждым днем я слабею все больше и больше, остатки моих сил с каждым часом иссякают. Полное отсутствие энергии. Даже весть о скором отъезде не производит на меня никакого впечатления. Честное слово, прямо смешно, ведь я не какой-нибудь инвалид, не старик или старуха, ведь я молодая девушка, у которой все впереди. Ведь я счастливая, ведь я скоро уеду. А между тем посмотрю на себя, на что я стала похожа. Безразличный, тоскливый взгляд, походка как у инвалида 3-ей степени, едва ковыляю, трудно на 3 ступеньки подняться. И это все не выдумка и не преувеличение, я сама себя не узнаю. Прямо смех сквозь слезы. Раньше бывало, ну месяц тому назад, я днем остро чувствовала голод и у меня развивалась энергия, чтобы добыть что-нибудь поесть. Из-за лишнего куска хлеба там ещё чего-нибудь съестного я готова была идти хоть на край света, а сейчас я почти не чувствую голода, я вообще ничего не чувствую. Я уже привыкла, но почему я с каждым днем все слабею и слабею. Неужели же человек не может жить на одном хлебе. Странно.”.

Уезжая в первые дни июня в Горький (Нижний Новгород), Лена оставляет дневник в едва живом Ленинграде и начинает в полном смысле новую жизнь.

Елена Владимировна Мухина
  • Послевоенная судьба Лены Мухиной была изменчива. За годы эвакуации, проведенные в Горьком, девушка выучилась в фабрично-заводском училище, освоив профессию мукомола. Осенью 1945 года вернувшись в Ленинград, поступила в Ленинградское художественно-промышленное училище, выбрав специальность мастера мозаичных работ. Около года проработав по распределению мозаичником в СУ-4 треста “Ленотделгражданстрой”, в январе 1949-го перешла на зеркальную фабрику. Здесь Лена создавала зеркала по собственным эскизам, но совсем недолго – возникли проблемы с жильем. Прежней квартиры девушка лишилась, мест в общежитии не было, как и денег на аренду жилья.

Решением стал переезд по направлению Главного управления мукомольной промышленности Министерства заготовок СССР в Ярославль, затем в Щербаков (нынешний Рыбинск). Но и тут Лена не задерживается: уже в марте 1950-го она отправляется на строительство Южно-Кузбасской ГРЭС в Кемеровской области. В 1952-м, завершив работу по договору в Калтане, перебирается к родственникам в Москву и последующие 15 лет отдает работе на Кунцевском механическом заводе. Потом снова меняет работу, перейдя на Кунцевскую фабрику художественной галантереи художницей-копировщицей по росписи ткани. Позднее Елена Владимировна по состоянию здоровья переходит на надомную работу при фабрике им. Советской Армии, а потом и вовсе уходит на пенсию. В августе 1991 года Елены Мухиной не стало. Ей было 66 лет.

  • Блокадный дневник Лены Мухиной попал к историкам лишь в 1962-м. Хотя в одной из последних записей девушка дает адрес, по которому она будет жить в Горьком, найти ее долгое время не удавалось. Лишь в 1991-м в архивах ленинградской художницы Веры Милютиной, умершей в 1987-м, была обнаружена ее переписка с Леной (видимо, Вера Милютина была хорошо знакома с Еленой Бернацкой). Первое из 7 обнаруженных писем было датировано 1942-м годом, последнее – 1984-м. Так ученым удалось узнать судьбу блокадницы Лены Мухиной.

Прожив сложную жизнь, Елена Владимировна Мухина не вышла замуж, не родила детей. Она никогда и никому не говорила о своих записях, не делилась воспоминаниями о пережитом ужасе. Словно вместе с дневником оставила все кошмары блокады в прошлом. Она не узнала, что ее былые переживания нашли читателя – сначала среди специалистов, а затем, после публикации отрывков из дневника в журнале “Огонек” в 2011 году, среди широкого круга читателей, неравнодушных к теме блокады Ленинграда.

Таня Вассоевич

Блокадный дневник ленинградки Тани Вассоевич, в отличие от других подобных документов, хранится не в научных архивах, а у сына Татьяны Николаевны – профессора Санкт-Петербургского Университета Андрея Леонидовича Вассоевича. Документ этот, изданный впервые в 2019 году, интересен не только своим объемом (он охватывает весь период Великой Отечественной войны, с 22 июня 1941 по 1 июня 1945-го), но и яркими иллюстрациями – Таня с раннего возраста любила рисовать, занималась в изостудии при Доме пионеров и позднее стала профессиональной художницей.

Когда началась война, папа, выдающийся геолог, позднее – член-корреспондент Академии наук СССР, Николай Брониславович Вассоевич, находился в геологической экспедиции, вдали от семьи – жены Ксении Платоновны, 15-летнего сына Володи и 13-летней дочери Тани. Собраться вновь всем вместе им было уже не суждено.

Володя, Ксения Платоновна и Таня Вассоевич за несколько лет до войны.

В последние дни июня Таня с другими школьниками уехала в эвакуацию на Валдай. Но, хоть тревога и нарастала, угроза казалась не столь уж значительной – люди не верили, что враг сможет серьезно продвинуться вглубь страны. Поэтому 16 июля мама забрала Таню обратно в Ленинград. Точно также поступили некоторые другие матери. Но обстановка стремительно ухудшалась: вражеская армия приближалась, в городе ввели распределение продуктов, а 8 сентября кольцо вокруг Ленинграда сомкнулось…

В дневнике Таня рассказывала, как менялась их жизнь:

К нам пришла управдом и сказала: «Срочно собирайтесь, через час вы поедете на трудработы в Красное село». Я и Вова собрались и вышли к воротам. (…) Я только развязала рюкзак и вынула бутылку кефира, как что-то тихо загудело и люди закричали, что тревога. Я стала собирать вещи не очень-то спеша, как делала это в Ленинграде во время тревоги. И вдруг над головой зажужжали немецкие самолёты и где-то рядом забабахало. Это были первые залпы в моей жизни, и я очень испугалась. (…) До сих пор не знаю, были ли это бомбы или зенитки, но что-то так громко бабахало, и казалось, еще ближе, ближе и вот разорвётся над нами. Но вот стало утихать, и потом совсем стало тихо. Мы поднялись из канавы бледные, все в пыли. (…) Опять залпы. Мы бежали к парку, а военные, стоявшие на карауле по дороге, указывали нам путь, смеялись и говорили: «Ничего, привыкнете!» (…) (Запись от 23.07.1941)

В сентябре выяснилось, что больше не будет работать изостудия – преподаватель ушел на фронт. Занятия в средней школе, вопреки традициям, начались лишь в ноябре. Стало понятно, что за лето в эвакуацию уехали лишь единицы, почти все ребята остались в городе. Из класса в 40 учеников войну переживут лишь 11 – двое мальчишек и 9 девочек. Но это все будет известно лишь тогда, когда минут страшные военные годы.

Записи Таня сопровождала вклеенными документами, фотографиями, собственными рисунками.

Все это Таня, – строка за строкой, – описывает в своем дневнике: постепенную привычку к обстрелам, дежурства на крышах, рытье окопов, расчистка подвалов и чердаков, бесконечное стояние в очередях за драгоценными продуктами…

Единственным источником дохода семьи Вассоевичей была зарплата отца. Без него Ксения Платоновна и дети остались без денег. В короткое время запасы иссякли, средств не было даже на то, чтобы выкупить скудную пайку, ограниченную карточками. Втайне от родных Володя взялся продавать на рынке свой хлеб, чтобы обеспечить деньги на выкуп следующей нормы.

Узнав об этом поступке сына, мама категорически запретила подобную “заботу”. Но было уже поздно: силы 15-летнего парня таяли на глазах. Ранним утром 23 января 1942 года Володи не стало.

Cмepть сына окончательно подкосила и без того уже истощенную Ксению Платоновну. Она слегла и 17 февраля ушла вслед за сыном.

Таня Вассоевич (1927-2012), фото 1940 года.

В квартире Таня осталась не одна: рядом были бабушка и тетя по линии отца, переехавшие к Вассоевичам после того, как их дом на ул. Гулярной (позднее улица Лизы Чайкиной) был разрушен бомбежкой. Но отношения с родственниками были крайне натянутыми: они не хотели ни делиться продуктами, ни помогать с похоронами, предлагая просто вытащить сначала Володю, а затем и Ксению Платоновну на улицу, завернув в простыни.

Не согласившись с этим, 13-летняя Таня занималась похоронами близких сама: на последние деньги купила гроб брату, сумела уговорить сторожа закрытого Смоленского кладбища вырыть могилу. Организовать похороны мамы оказалось сложнее, поэтому тело Ксении Платоновны пролежало дома до 24 февраля.

“Гробы тогда покупали на Среднем проспекте, около 2-ой линии, там был такой магазинчик. Когда мы покупали гроб брату, удалось купить его за деньги, мы еще немного хлеба дали. Хороший был гроб, деревянный, обитый голубой тканью. А когда хоронили брата, я пошла на лютеранское кладбище, там был рабочий по фамилии Худяков, очень хороший и добрый. Он сразу все сделал, я ему предлагала вещи — и пианино, и все, но он сказал, что ничего не возьмет. Нужно было давать ему что-то из продуктов. Купили по карточке умершего брата и дали ему. Все было сделано по-человечески, он вырыл хорошую глубокую могилу”, – вспоминала позднее Татьяна Николаевна.

В дневнике Таня рисует подробный план захоронения, чтобы после войны найти могилы родных и поставить памятники (так она позднее и сделает). Понимая, что похороны прошли, по большому счету, нелегально, записи она делает придуманным ею самой шифром, а страницы, на которых зарисована схема, склеивает между собой.

Страница из дневника Тани Вассоевич со схемой захоронения мамы и брата.

Спустя считанные недели Таня снова пришла на то же кладбище, к тому же “доброму” сторожу, договариваться о похоронах отца подруги. И это ей тоже удалось.

Весной в холодной опустевшей квартире произошло чудо: в оттаявшем после долгой зимы аквариуме ожила золотая рыбка, которую когда-то дарил Тане брат. Это событие для девочки стало метафорой всей ее жизни в блокадном городе.

В апреле 1942-го она смогла эвакуироваться в Сухуми, где ждал отец. И это тоже было чудом. Чудом, которое Таня организовала сама. Поняв, что бабушке и тете она совсем не нужна, она отправилась в институт, где работал отец. Объяснила ситуацию и смогла договориться об отправке из города (сама по себе школьница уехать не могла, обязательно нужно было направление или сопровождение взрослого человека).

“Я пришла к папе в институт, там стали решать, чью фамилию вписать в эвакоудостоверение. Сначала хотели женщину, но надо было одного мужчину освободить от  трудработ, и вписали его. По дороге он вел себя очень плохо — принципиально, это был какой-то кладовщик. На меня он внимания не обращал, ему надо было только переехать границу. Но он мне также не нужен был, просто я была вписана к нему в лист, и мне не давали ни хлеба, ни каши без него. Он от голода сходил с ума, лазил по вагонам, и тогда ко мне обратился народ: «Ты с ним едешь?- «Я».- «Тогда беги за врачом». А в каждом составе обязательно был медицинский вагон, он был от нас на расстоянии пяти вагонов.  И поскольку я была девочка послушная, хотя была  ночь, как только поезд притормозил — в поле, хоть бы на остановке! — я выпрыгнула из вагона и покатилась под откос. Я ходила только в сатиновом халатике сверх кофточки, потому что иначе не забраться было в поезд.  Хотя у меня было пальто брата, я за всю зиму ни разу не надела ничего теплого. Поезд идет, и ночь, и все двери закрыты в теплушках. Наконец, одна дверь оказалась открытая, и меня туда за руки втянули. Мы всегда втягивали друг друга, мы ни одного человека не бросили нигде по дороге. А когда в следующий раз притормозил поезд, я добежала до медицинского вагона. А там были кровати и врачи, туда брали тех, кому плохо. Когда поезд дошел до реальной остановки, пришли в наш вагон врачи с носилками, взяли этого больного к себе в вагон. Там его отхаживали лекарствами и едой”.

При этом выданное ей эвакоудостоверение девочка потеряла, заменила его написанным ею же самой на тетрадном листке “актом” – “От гражданки такой-то в том, что она действительно утеряла эвакоудостоверение”. По этой бумажке, написанной аккуратным детским почерком, Таня смогла добраться до Ташкента. Никто за это время не задал вопроса о наличии подписи и печати на ее “сопроводительном документе”. На дальнейшем пути до Сухуми “акт” заменили справки, выданные начальниками железнодорожных станций на пути следования.

Страницы дневника Тани Вассоевич.

В поезде девочка отметила 15-летие. Впереди были долгие скитания – вместе с отцом и его новой супругой она объездила всю Среднюю Азию в геологических экспедициях. И повсюду продолжала делать записи в дневнике.

“Вот день, которого миллионы людей ждали почти четыре года. А ждала ли я его? Да, я повторяла за всеми: «Скорей бы кончилась война!» Конечно, я хотела, чтобы она кончилась, но было что-то другое. Может, я боялась этого дня; я считала, что встретить его я должна как-то серьезно… чтобы я в это время где-нибудь по-настоящему работала. У меня не было радостного веселья, у меня была какая-то строгая радость”, – писала Таня 9 мая 1945-го.

В 1946-м, после Победы, Таня вернулась в Ленинград. Девочка обошла адреса, где прежде жили друзья и одноклассники – но все самые близкие и дорогие ей люди блокады не пережили.

Жизнь в послевоенном городе была полна тревог и трудностей не меньше, чем в тяжелый блокадный период. Но об этом Татьяна Николаевна рассказывала уже не в дневнике, а в интервью, которые давала сначала телевидению, снимавшему историю выжившей блокадницы, затем Зинаиде Юрьевне Курбатовой (внучке Д.С. Лихачева):

“Квартиру нашу стометровую действительно захватили, и с тех пор я мучилась с жильем до сорока лет. Это ужасно, это трагедия всей моей жизни, потому что до сорока лет мне негде было жить. Получилось так, что эта страшная управхоз, брат которой арестовывал  целые этажи, она продала нашу квартиру, и было известно, кому и что. За взятки она продавала. Она папе дала, как только он вернулся, временный ордер на пятый этаж в коммунальную громадную квартиру, пока не освободится наша. А потом выяснилось, что никаких временных ордеров не бывает, и мы остались совершенно без жилья. Мы остались в ужасной коммунальной квартире, где было 17 человек, куда на пятый этаж мы таскали дрова,  где до воды надо было бежать 70 метров, чтобы помыть ребенка. В общем, это была ужасная квартира, с  больными, с душевнобольными”…

Татьяна Николаевна Вассоевич закончила художественное училище, затем – архитектурный факультет Ленинградского Инженерно-строительного Института. Всю свою взрослую жизнь она преподавала детям изобразительное искусство и настоятельно рекомендовала своим ученикам вести дневник: “Ваши записи – это история”.

Татьяна Николаевна Вассоевич ушла из жизни в январе 2012 года в возрасте 84 лет.

В 2019 году сын Татьяны Николаевны Андрей Леонидович Вассоевич издал блокадный дневник своей мамы, бережно сохранив вид страниц.

Единственный сын Татьяны Николаевны – Андрей Леонидович Вассоевич – доктор философских наук, кандидат исторических наук, руководитель Санкт-Петербургского регионального информационно-аналитического центра Российского института стратегических исследований (РИСИ), директор Института востоковедения РГПУ имени А. И. Герцена (с 2018 года), профессор Санкт-Петербургской духовной академии (в 1999—2015 годах). С 2011 года — член Санкт-Петербургского Союза художников России. С 2017 года — действительный член Академии геополитических проблем. С 2018 года — член общественного совета при Комитете по внешним связям администрации губернатора Санкт-Петербурга. Политический психолог, философ, историк, бессменный ведущий радиопередачи “Петербургский исторический клуб”.

Андрей Леонидович Вассоевич (род. 12.06.1954), сын блокадницы Татьяны Николаевны Вассоевич.

В 2019 году Андрей Леонидович совместно с издательским домом “Аргументы и факты” и Санкт-Петербургским издательством “Аврора” подготовил к печати и издал отдельной книгой блокадный дневник своей мамы, сохранив авторский текст и оригинальные иллюстрации. В интернете с полным текстом дневникв Тани Вассоевич можно ознакомиться по ссылке.

Миша Тихомиров

Родители Миши Тихомирова, родившегося 20 декабря 1926 года, были школьными учителями. Мама, Лидия Дмитриевна, преподавала математику в железнодорожной школе. Отец, Василий Владимирович, вдобавок к математике был завучем в школе имени академика Марра. В той же школе, где работал отец, учились 15-летний Миша и его 14-летняя сестра Нина (в дневнике мальчик называет ее Нинель).

Блокада Ленинграда - трагическое событие, катастрофа, ужас, повторения которого нельзя допустить. Блокада Ленинграда - история непокорности, стойкости, мужества, самоотверженности.-23

Нине, как и ее родителям, суждено было пережить блокаду. Готовя в 2010 году к публикации дневник старшего брата, она вспоминала в предисловии:

“Детство у нас с братом было счастливым. В семье царили мир, согласие, по воскресеньям ходили в музеи, гулять к Неве, а иногда ездили в Павловск, по вечерам папа читал нам вслух хорошие книги. До войны каждое лето мы проводили на родине отца в деревне Красные Горы Лужского района. Там жила с семьей папина старшая сестра. (Там появилось у меня второе имя — Нинель, придуманное первоначально мальчишками, чтобы дразнить меня. Этим именем называет меня Миша в своем дневнике.) Это была счастливейшая пора для всех нас, думаю, нам, детям, давшая на будущее основной запас физических и нравственных сил. Именно там у Миши зародился и с каждым годом креп живейший интерес к природе, прежде всего к миру животных. Если в ленинградской квартире у нас жили кошка, морские свинки, уж, то в деревне — ястреб, лесные мыши, гадюка. Миша наблюдал за их поведением, делал записи, зарисовки, а потом в Ленинграде доставал и читал серьезные книги об этих животных”.

К началу учебного года в 1941-м Василия Владимировича перевели завучем в 367-ю школу, работавшую всю блокаду. Вместе с ним поменяли место учебы Миша и Нина. В первые дни сентября, с началом бомбардировок, старшеклассники влились в команды МПВО – местной противовоздушной обороны. Заменив ушедших на фронт мужчин, женщины и подростки приняли на свои плечи заботу о городе: подготовку убежищ, обеспечение работы коммунального хозяйства, предприятий, учреждений, дежурства пожарных и санитарных команд, разбор завалов и спасение попавших под них людей… Миша Тихомиров стал старшим в противопожарном звене своей школы.

8 декабря 1941 года Миша начал вести дневник. Записи делал ежедневно, пропустив только два дня, в которые тяжело болел.

Блокада Ленинграда - трагическое событие, катастрофа, ужас, повторения которого нельзя допустить. Блокада Ленинграда - история непокорности, стойкости, мужества, самоотверженности.-24

День за днем мальчик рассказывает о жизни семьи, повседневных хлопотах, блокадном быте – страшном в своей мрачной непокоренности.

Блокада Ленинграда - трагическое событие, катастрофа, ужас, повторения которого нельзя допустить. Блокада Ленинграда - история непокорности, стойкости, мужества, самоотверженности.-25
Блокада Ленинграда - трагическое событие, катастрофа, ужас, повторения которого нельзя допустить. Блокада Ленинграда - история непокорности, стойкости, мужества, самоотверженности.-26

Миша не только наблюдает и фиксирует окружающее его. Он вдумчиво анализирует ситуацию, поведение людей, размышляет:

Блокада Ленинграда - трагическое событие, катастрофа, ужас, повторения которого нельзя допустить. Блокада Ленинграда - история непокорности, стойкости, мужества, самоотверженности.-27

Заметим: сравнение дневников Миши Тихомирова и Юры Рябинкина и разница судеб их семей подтверждает, что Миша прав в своих выводах. В семье Миши даже в трудные дни царят сплоченность и взаимовыручка, доброе отношение к каждому.

Довоенная жизнь казалось призрачным миражом, до которого уже не дотянуться. Направление, в котором качался маятник надежды, напрямую зависело от того, какими будут сводки с фронта.

Пристально следя за новостями, Миша чередует записи в дневнике с вклеенными вырезками из газет – фронтовые новости, от которых зависит их жизнь. Радости в этих новостях было не так много, как хотелось бы. Но порой в беспросветном мраке вспыхивали яркие искры неожиданного праздника:

Боря - племянник Василия Владимировича, до войны приехавший в Ленинград поступать в институт и живший у Тихомировых. С началом войны был мобилизован в армию.
Продолжение записи от 19.02.1942.

В описаниях города Миша дает мало эмоций. Но его будничные заметки порой удивляют. Вот, например, запись от 12.04.1942, где изнуренные голодной зимой ленинградцы, которых на каждом шагу подстерегает cмepть, выбираются из домов на солнце и… читают!

Блокада Ленинграда - трагическое событие, катастрофа, ужас, повторения которого нельзя допустить. Блокада Ленинграда - история непокорности, стойкости, мужества, самоотверженности.-30

Весной вместе с природой расцветают надежды на улучшение положения, на прорыв блокады, победу над немцами

Блокада Ленинграда - трагическое событие, катастрофа, ужас, повторения которого нельзя допустить. Блокада Ленинграда - история непокорности, стойкости, мужества, самоотверженности.-31

Эта запись стала последней в блокадном дневнике Миши Тихомирова. 18 мая 1942 года по пути из училища домой 16-летний Михаил попал под обстрел. Осколок снаряда поразил его в висок.

Блокада Ленинграда - трагическое событие, катастрофа, ужас, повторения которого нельзя допустить. Блокада Ленинграда - история непокорности, стойкости, мужества, самоотверженности.-32

Василий Владимирович Тихомиров (1884 г.р.) в мае 1943-го в один из обстрелов был ранен, контужен. После лечения продолжил работу в школе. И он, и Лидия Дмитриевна (1898 г.р.) были награждены медалью “За оборону Ленинграда”. Вся семья Тихомировых пережила блокаду – кроме Миши…

***

Приведенные в публикации дневники были не единственными свидетельствами трагедий блокады Ленинграда, оставленными детьми. Были и другие ребята, записи которых о тех страшных днях сохранились.

Блокада Ленинграда - трагическое событие, катастрофа, ужас, повторения которого нельзя допустить. Блокада Ленинграда - история непокорности, стойкости, мужества, самоотверженности.-33

Все они разные, как были разными их авторы. Но есть и важное сходство: огромная жажда жизни, желание пережить творящийся вокруг ужас. Потому что каждый человек появляется на свет, чтобы жить. Жить, созидать новое, творить добро.

Да будет мир. Светлая память всем погибшим ленинградцам – и детям, и взрослым. Низкий поклон выстоявшим и победившим.