logo
Муниципальное бюджетное учреждение культуры
«Городская библиотека»
городского округа закрытое административно-территориальное образование город Межгорье Республика Башкортостан
header img

Тамара Габбе

У каждого из нас есть свои «учителя свободы». Человек, книга, фильм, что угодно, которые однажды объяснили нам, как это – жить, ничего не боясь, смеяться, когда смешно – и когда страшно, делать свое дело – и будь что будет. Очень многие из моих друзей, вспоминая, как оно у них начиналось, говорили про фильм «Город мастеров». И про имя – Тамара Габбе. Так могли бы звать одного из жителей города. Габбе звучит ничуть не хуже, чем Караколь, Нинош, Тафаро.

В сущности, ничего больше про Тамару Габбе нам, детям без Интернета, было неизвестно – ну, может, кто-то помнил вторую ее сказку – «Оловянные кольца», по которой был поставлен фильм «Кольца Альманзора». Кому-то попадались сборники сказок, составленные и обработанные ей. Другие ее пьесы, к сожалению, практически забыты – отчего-то детские театры не особенно часто включают их в репертуар, а экранизировали только «Оловянные кольца» и «Город мастеров».

Самуил Яковлевич Маршак, человек, неразрывно связанный с Т. Габбе, называвший ее своим лучшим другом, обожавший и влюбленный в нее, считал, что «главным ее талантом, превосходящим все другие человеческие таланты, была любовь». А Чуковский, человек довольно желчный и ехидный, ни разу не восторженный, уже после смерти написал о ней так: «я, старая литературная крыса, повидавшая сотни талантов, полуталантов, знаменитостей всякого рода, восхищаюсь красотой ее личности, ее безошибочным вкусом, ее дарованием, ее юмором, ее эрудицией и – превыше всего – ее героическим благородством, ее гениальным умением любить».

Родилась Тамара Григорьевна 16 марта в 1903 году в Петербурге, на Выборгской стороне – если точнее, в Военно-медицинской академии, где незадолго до ее рождения закончил курс ее отец, Григорий Михайлович Габбе. Дед ее, виленский еврей Михаил Яковлевич Габе (вторую «б» в фамилию добавил его сын Григорий), был медальером Санкт-Петербургского монетного двора, между прочим, наградная медаль «В память царствования императора Александра III» – его работа. Дядя Тамары Габбе, Руфин (Рувим) Михайлович, унаследовал талант отца и выучился на архитектора. А Григорий Михайлович, военный врач, офицер, отправился в Финляндию, в один из небольших городков, почти у самого Полярного круга. Семья была с ним – супруга Евгения Самойловна и трое детей: Елена, Тамара (Туся) и Михаил. Габбе потом вспоминала: «По должности отец довольно часто вместе со своим полком переезжал из города в город, но быт от этого не менялся. Семья наша не знала финского языка, не слишком была связана с военной средой, и детство мое протекало больше среди книг, чем среди людей».

Тамара Габбе и ее старшая сестра Елена

Узкий семейный круг, игры с сестрой и братом, чтение вслух в гостиной по вечерам – а потом отца перевели в Выборг, где дети доктора Габбе учились в гимназии. В Выборге он и похоронен, а его вдова вышла замуж за стоматолога Соломона Марковича Гуревича. Елена вышла замуж – и уехала с мужем в Финляндию. Брат погибнет на Великой Отечественной. Мать и отчим проживут с Тамарой Григорьевной всю жизнь – она их и похоронит. Отчим, Соломон Маркович, стал для Туси близким и любимым человеком – и так продолжалось до самого конца. Маршак неизменно передавал ему поклоны чуть не в каждом своём письме, как, впрочем, и Евгении Самойловне.

Выборгская гимназия была основательным учебным заведением: там преподавали русский, немецкий, шведский и французский, Туся, яркий гуманитарий, была на хорошем счету. После 1917 года семья разделилась: Финляндия стала независимой Финской республикой, там разгорелась своя война, и Евгения Самойловна с Соломоном Марковичем и младшими детьми предпочли вернуться в Петроград. Елена Григорьевна к тому времени вышла замуж за финна – и молодая семья решила остаться в Выборге. Впоследствии они переехали в Швейцарию, а оттуда – в Америку. Но увидеться им больше не довелось: государственная граница России была непроницаемой для простых смертных.

В Петрограде Тамара Григорьевна продолжала учебу. В 1924 она поступает на Высшие государственные курсы при знаменитом Ленинградском институте истории искусств. Это уникальное сообщество ученых энтузиастов просуществовало не так уж и долго. Образцом для него стал Немецкий институт истории искусств во Флоренции – фундаментальная публичная библиотека, в которой можно работать и где время от времени читаются лекции и доклады. Граф Валентин Платонович Зубов, его основатель, в 1912 г. устроил институт в собственном доме – на Исаакиевской площади 5. После революции Институт не только не перестал функционировать, но напротив, расцвел. Граф Зубов сумел поладить с новыми властями («подарив» и здание, и библиотеку – и взамен получив от Луначарского «ярлык» на дальнейшее руководство собственным детищем), и у него преподавал цвет русской науки, так на отделении истории словесных искусств (под руководством В. М. Жирмунского) читали лекции Б. М. Эйхенбаум, Григорий и Михаил Лозинские, М. Л. Гофман, В. М. Алексеев, Н. А. Котляревский, Н. С. Гумилев, Б. В. Томашевский, Ю. Н. Тынянов.Там работали В. Виноградов, Л. Щерба. В 1923 году институту передали на правах автономного существования издательство ACADEMIA. А В 1930 г. легендарный Институт практически завершил свое существование (по вполне понятным причинам).

В его стенах Габбе получила превосходное образование – кроме того, там же познакомились и подружились на всю жизнь Габбе и Л. Чуковская, А. Любарская, Зоя Задунайская. По воспоминаниям А. Любарской, «на первый взгляд она выделялась разве что непривычным в то время румянцем и какой-то старомодной нарядностью». Туся Габбе носила шляпки, красила губки – и в общем полностью противоречила общему настроению «раскрепостившихся интеллектуалок», кроме того, была глубоко религиозна. Что, при этом, решительно не мешало ее острому языку и трезвому взгляду на жизнь. Е. Шварц в дневниках вспоминал: «В Филармонии увидели мы Каверина с палочкой. “Почему он с палочкой?” — спросил кто-то. И Габбе ответила: “Потому что у Тынянова нога болит”. Получилось это действительно весело и смешно и определяло положение вещей в те давние, доисторические времена». В. Каверин, еще совсем юный, действительно до самозабвения обожал своего старшего друга, учителя и родственника Ю. Тынянова, и вправду был готов копировать его, даже не отдавая себе в этом отчета. Шварц довольно предвзято относился к Габбе, более или менее по-человечески они смогли общаться только во время большой беды – в блокадном Ленинграде. Даже допуская, что отношения их могли быть изрядно испорчены усилиями Олейникова (ср. эпиграмму Маршака: «Берегись Николая Олейникова, чей девиз “Никогда не жалей никого”»), с внутренним раздражением Шварц отмечал в своем дневнике: «Ум ее, резко ограниченный и цепкий, все судил, всех судил и выносил окончательные приговоры, как это было принято в кругу Маршака… Жуя быстро и определенно по-заячьи, она говорила быстро, отчетливо и уверенно. Она знала, что такое сюжет. Она одна. Она знала, что такое характер. Она знала, какая сцена удалась, какая нет. Во всяком случае была уверена в этом. Пожует, сделает глоточек и приговорит. А я, кроме удивления, ничего не испытывал. Резко ограниченный ум. Система, в которую уверовала она, когда училась. И полная несоизмеримость ее пунктирчика с предметом. Маршак был неясен, но понятен. Он намекал — и это было точно. А Габбе говорила точно, однако, непонятно. Уверенность — вот ее бич. Она-то уж знает, что есть рассказ… Что сюжет. Что завязка. Что развязка. Вечное несчастье вечных первых учеников». Был ли Шварц справедлив в своей непримиримости? По крайней мере, ни Чуковская, ни Ахматова с такой оценкой категорически бы не согласились.

Тамара Габбе

В 1930 г. девушки закончили курсы – и вскоре вся эта прекрасная компания собралась в редакции Детгиза, под рукой С. Я. Маршака (а тот, соответственно, был с отрочества опекаем Горьким – и под эгидой Горького все так расцвело). В редакции Детгиза, в доме Зингера на пятом этаже, работала настоящая «фабрика детской литературы». У Маршака был особый талант привлекать самых лучших, самых интересных писателей к работе для детей (он даже Мандельштама умудрился разок раскрутить на детские стихотворения). Хармс, Олейников, Житков – что ни имя, то золото. Гениального ученого-физика М. Бронштейна Маршак буквально дожал написать книгу «Солнечное вещество» об истории открытия гелия – и эта книга стала настольной для нескольких поколений юных химиков. Л. Чуковская вспоминала об этом времени запойной работы над детской литературой: «Не успеешь голову поднять — за окном ночь, а мы-то думали: день. И смех и грех: наш заботливый директор, Лев Борисович Желдин, выхлопотал нам обеденные талоны в какую-то привилегированную столовую, и сегодня мы собирались уж непременно, уж во что бы то ни стало, пойти пообедать: Александра Иосифовна, Зоя Моисеевна, Тамара Григорьевна и я. И вот опять ночь началась раньше, чем мы успели поднять головы… (Шура от примечаний к юбилейному трехтомнику Пушкина, я — от книги о железнодорожной диспетчерской службе, Тамара — от сказок северных народов, Зоя Моисеевна — от нового перевода “Гекльберри”. И течет, течет самотек.)»

Все кончилось после смерти Горького. В августе 1937 года Т. Габбе и А. Любарская возвращались из отпуска – их встретила на вокзале Л. Чуковская со словами «Митя в тюрьме». Ее мужа, Матвея Бронштейна (Митю), арестовали буквально накануне, как и поэта и математика обэриута Н. Олейникова. Александра Любарская писала: «В ночь с 4-го на 5 сентября 1937 года были сразу арестованы писатели С. Безбородов, Н. Константинов, директор Дома детской литературы при Детиздате А. Серебрянников, редакторы Т. Габбе и я. Немного позже арестовали писателя И. Мильчика и бывшего редактора “Чижа” М. Майслера, еще позже — поэтов Н. Заболоцкого, А. Введенского и Д. Хармса.

Редакторов, наиболее тесно связанных с арестованными, — З. Задунайскую, А. Освенскую и Р. Брауде, — уволили “по собственному желанию” в тот же день, 5 сентября, едва они пришли в издательство. Редакция была разгромлена. Маршака в те дни в Ленинграде не было. Он вернулся из отпуска к страшной беде — гибель редакции, его любимого дела; гибель его учеников и друзей, доверивших ему — как он сам потом писал — свою судьбу; предательство и клевета других, тоже его учеников».

Когда арестованную Шуру Любарскую привели в Большой дом, первая, кого она там увидела, была Тамара Габбе. «Мы бросились друг к другу в объятия и обе, смеясь, воскликнули: “И вы тут!” Нас развели по разным камерам, но, говорят, что свидетельницы этой встречи долго вспоминали ее: “Подумайте только, две молодые женщины со смехом бросились в тюрьме друг к другу!” Смех этот был не очень веселый. Просто мы поняли, что то чего мы опасались и ежедневно ждали, от чего нельзя было спрятаться – уже случилось. Все это уже позади. Что впереди, мы еще не знали».

В самом Детгизе творилось страшное. То, что там кипела жизнь и работало созвездие талантов и людей «не от мира сего», вовсе не означает, что все сотрудники издательства были единомышленниками. Напротив – бессребреники-трудоголики Габбе, Любарская, Чуковская страшно раздражали, и потому расправа над ними была по всем правилам – с собраниями, стенгазетами, фельетонами и статьями, равносильными приговорам. «Контрреволюционная вредительская шайка врагов народа»; «шпионы фашистов»; «троцкистско-бухаринские бандиты»; «проходимец Шавров»; «ставленник шпиона Файнберга — Олейников»; «пользующаяся особым покровительством» того же шпиона Файнберга и известная связью с «проходимцем Безбородовым» «морально разложившаяся Любарская»; Чуковская, «протаскивающая в книгах контрреволюционные высказывания», – на жалость рассчитывать не приходилось. Авторы, дарившие Любарской и Габбе свои книги с трогательными надписями и рассыпавшиеся в благодарностях за редакторскую работу, писали следователям, как вредители-злоумышленницы всеми силами портили их отличные тексты, пакостили, срывали сроки и воровали гонорары. Та же Любарская вспоминает: «Особое место в стенгазете занимает статья Льва Успенского. Лев Успенский — писатель, человек, что называется, интеллигентный, поэтому и статья его называется интеллигентно: “Несколько слов о „теории литературы”” Бросив небрежные слова о “группе вредителей, которая плодила гигантский политический брак”, он переходит к чисто литературной оценке работы редакции. И тут вместо привычных “шпионы”, “фашистские ставленники” и так далее и тому подобное, появляются оценки литературные: “профаны” на совести которых “горы бездарных, скучных, дурного вкуса книг, стоящих вне литературы”. Он не называет имен профанов, ограничиваясь словами — “эти люди”, “упомянутая группа” или просто “группка”. Точность его не интересует, он, не стесняясь, искажает даже пушкинские строки и не заботится об элементарной грамотности своих высказываний. Он потешается над работой редакторов, чуть не загубивших рукопись Яна Ларри “Необыкновенные приключения Карика и Вали”. Но ему невдомек даже то, что это происходило совсем в другой — московской — редакции. А ведь Успенский знал, не мог не знать, что участвует в убийстве». Писатель Лев Успенский – вовсе не критик Латунский. Такого рода деятельность для него не рутина, а просто… так вышло, разовый проект. Но машинистка Детгиза, перепечатывая эту жуткую статью, тайком сделала копию и передала ее Л. К. Чуковской.

11 ноября 37 года, когда Габбе и Любарскую допрашивали и «выколачивали» из них признания в шпионаже, в Ленинградском Союзе писателей прошло общее собрание детской секции под председательством Г. Мирошниченко. «Только три человека на этом собрании не изменили ни себе, ни брошенным в тюрьму товарищам. Это Маршак, ни единым словом не отказавшийся от своих учеников. Это писательница Лидия Будогоская, не побоявшаяся (в разгар репрессий, во времена повальных арестов) крикнуть на весь зал: «Все это ложь!» Это муж Тамары Григорьевны Габбе — Иосиф Израилевич Гинзбург. Он пришел на собрание, чтобы защитить меня (жену защищать он не мог), и передал в президиум заявление (указав свой адрес и телефон), в котором обвинял Мирошниченко в лживости и двурушничестве. А в доказательство приложил снимок с титульного листа книги Мирошниченко “Юнармия”, где автор в восторженных выражениях благодарит меня за помощь в работе. Мирошниченко встал и произнес в своем излюбленном пышном стиле: “Товарищи, на это собрание проник террорист и бросил бомбу!” Два “молодых человека в штатском” подошли к Иосифу Израилевичу и вытолкали его из Дома писателя» (А. И. Любарская «За тюремной стеной»)

Тамара Габбе и Иосиф Гинзург

Лидии Корнеевне Чуковской удалось избежать тюрьмы, хотя она уже готовилась к аресту – и просила Александру Иосифовну Любарскую, старого своего друга, взять к себе дочку Люшу (Елену Цезаревну Чуковскую), когда это произойдет. Олейников, Бронштейн, Безбородов (муж Любарской) были расстреляны. Хармс и Введенский умерли в тюрьме. Любарскую и Габбе Маршаку с Чуковским удалось вытащить из этого ада: они дошли до самого Вышинского, кроме того в НКВД уже начались внутренние разборки, Ежов пал – и в декабре 1937 г. дело Габбе было прекращено, т. к. «имеющимися материалами» её «виновность… не подтвердилась». Любарская вышла на свободу 13 января 1939 года. Ее с распростертыми объятиями встречали друзья – и, конечно, Туся, освободившаяся раньше, с мужем и матерью. Судя по некоторым осторожным оговоркам, брат Тамары Григорьевны Михаил служил в органах. По крайней мере, при нем Александре Иосифовне недвусмысленно рекомендовали «не откровенничать» о том, что с ней было в тюрьме. Габбе потом пытались вербовать. «Следователь повел разговор издалека. –Вы, наверное, понимаете, что в нашем деле должны быть люди грамотные, образованные. Иначе будет много ошибок. –Да, да, – подхватила его слова Тамара Григорьевна. – Вы совершенно правы. Вот когда я была арестована, я увидела протокол, который вел и записывал следователь. Это была совершенно безграмотная запись. –Вот, вот, – словно обрадовался следователь. – С нашими молодыми кадрами нужно заниматься. И мы хотели бы пригласить для этого вас. –С удовольствием, – сказала Тамара Григорьевна. – Я всегда стремлюсь к педагогической работе. Раза два или три в неделю я могла бы с вашей молодежью заниматься грамматикой, синтаксисом… Следователь перебил ее: –Да, конечно. Но я имел в виду несколько другое. –Вероятно, вы имели в виду, что языку надо учить детей с малых лет. Так я могу заниматься с вашими детьми, совмещая игру с занимательными уроками. У детей тогда исчезает нелюбовь к занятиям. Следователь промолчал. –Возьмите ваш пропуск. Можете идти, – сухо сказал он». После того как ее отпустили, она вернулась в редакцию. В ту же, из которой ее увели, где фигурой умолчания оставались мертвые или превращающиеся в лагерную пыль друзья, а работать приходилось с теми, кто организовывал гнусную травлю, писал доносы, на чьих руках, строго говоря, была кровь расстрелянных и замученных коллег. Маршак уехал в Москву. Связь с Тамарой Григорьевной он поддерживал постоянно, помогал ей, чем мог, но мог не очень много. В 41 году забрали мужа, И. И. Гинзбурга. На работе, в своем чертежном бюро, он, не сдержавшись, обронил про пакт Молотова – Риббентропа: «Вступить в союз с фашистской Германией – какая низость!» Результат – 5 лет лагерей. После долгих мытарств его было отправили в Саратов (и он слал оттуда жене письма, «милые, мужественные и даже какие-то веселые письма»), а в 1945 году в Казахстане во время страшного наводнения, когда люди спасались на крышах бараков, Иосиф Израилевич погиб – пытался спасти тонущего и не выплыл сам. Эти сведения дошли до Т. Г. чудом. Старенький внук Молотова с портретом деда выходит на парады «Бессмертного полка». Детей у Гинзбурга и Габбе не было. Брат Михаил Габбе ушел на фронт – и не вернулся. Тамара Григорьевна, ее мать и отчим остались в блокадном Ленинграде (улица Красной Связи, д. 5). Однажды Маршак чудом умудрился прислать ей передачу – гречневые концентраты, сухари, еду… Габбе отдала половину посылки А. Любарской. В блокадном Ленинграде во время налетов она рассказывала детям в бомбоубежище сказки и истории – которых знала великое множество. В блокадном же городе рождался замысел «Города мастеров». В 1942 году Габбе с родителями и Любарская были эвакуированы, оказались в Москве.

«Когда я приехала из Ленинграда, люди смотрели на меня даже с некоторым страхом, — особенно те, кто знал раньше. Я переменилась очень! Больше, чем Шура, которая, как Вы знаете, была тяжко больна и, в сущности говоря, выкарабкалась почти чудом. В тот день, когда я провожала ее в Асторию, в стационар, и несла ее рюкзак (она сама уже не могла его тащить), я со страхом смотрела на ее серо-голубые щеки, на складки у губ, на потускневшие глаза. Но ко времени нашего переезда сюда, она уже была опять похожа на себя (это надо понимать буквально, а не так, как говорят обычно), а вот я — так совсем была не похожа на ту, какой была прежде. Я исхудала патологически, из воротника торчала жилистая тонкая шея, нос был острый, и чем-то я напоминала старенькую народную учительницу. Знаете, такую, про которых когда-то писали: “Павла Антоновна, зябко поводя худыми плечами, и поеживаяся от утреннего холода, взяла в руки тяжелый нож в зазубринах и стала колоть лучинки. Ей захотелось выпить горячего чайку до прихода ребятишек, промочить и согреть свое простуженное горло. Но полено, как назло, попалось сырое…” и так далее. Сейчас я уже не такая, хотя и теперь Шура (подумайте – Шура!) кажется, пожалуй, основательнее меня. Я мало потолстела, чуть ли <не> меньше всех виденных мною приезжих ленинградцев, но облик все-таки у меня теперь опять мой, а не какой-то случайный. Я, по крайней мере, себя узнаю» (из письма Т. Габбе Л. Чуковской). Тяжелое восстановление, болезни родителей, беспокойство за мужа и брата, труд, труд и труд – вот чем была жизнь Тамары Григорьевны в это время. В Ленинград вернуться им, как и многим эвакуированным, не удалось. Их квартиру заняло семейство какого-то генерала – все, что можно было сделать, – вывезти оставшееся имущество в Москву, в две крохотные комнаты в коммуналке, одна – не больше шкафа. Вот так примерно и жила сказочница и умница Тамара Григорьевна Габбе. Чуковская записала в дневник весьма красноречивый штрих: «Евгению Самойловну одолевают два страшных беса – бес экономии и бес серьезного отношения к ерунде: к сорту хлеба, качеству молока. Домработница может купить что-нибудь не так, а Туся всегда покупает так». Как-то в разговоре у Л. К. Чуковской вырвалось: «Хочется иногда умереть». «И мне тоже, очень, – сказала Тамара Григорьевна. – Но я не позволяю себе мечтать о смерти. Это было бы не по-товарищески, свинство. Это то же, что самой уехать в санаторий, а других оставить распутываться, как хотят?»

При этом продолжались редактуры, переводы, пьесы… и жизнь, уже послевоенная, мирная, – при которой смерть будет казаться недостижимым отдыхом, на который ты просто не имеешь право, вожделенным санаторием. В 1949 году Евгению Самойловну разобьет инсульт – и 7 лет Тамара Григорьевна будет ухаживать за парализованной матерью. Лидия Корнеевна, которая всегда называла вещи своими именами, напишет про своего друга: «14 лет жизни в шкафу, из которых 8 в этом же шкафу она день и ночь ухаживала за парализованной больной». В 1956 году умрет Соломон Маркович, поддержка, друг, отец. В следующем году уйдет мать. А сама Тамара Григорьевна Габбе, оставшись одна, смертельно заболеет («все эти гибели вместе и называются: “У Туси рак”») – и ей останется жить два года. 16 марта 1959 года врачи скажут, что у нее язва желудка, и положат на операцию. Операция ничего не даст, метастазы окажутся уже в печени. Тамара Григорьевна Габбе скончается 2 марта 1960 года, 57-ми лет от роду. Была ли эта жизнь счастливой и свободной? Много ли было в ней радости? Со всем тем ее книги – и сборники сказок, и авторские пьесы – они о радости и о свободе. Вернее – о великом освобождении. «Город мастеров» был написан в 1942–1943 году. Ни у кого и тени мысли не возникло: пафос борьбы с иноземными захватчиками, страшный и отвратительный герцог Маликорн – это все о фашизме, о героической борьбе советского трудового народа (мастеров) с гитлеровцами, и наши, разумеется, победят. Своя правда есть и в этом. Примерно в то же время Маршак пишет нежнейшую пьесу-сказку «Двенадцать месяцев», ее поставят в МХАТе – и это будет важным и своевременным. В страшный 1942, когда исход войны был совершенно непредсказуем, надо было сражаться не только с врагом внешним – но и с депрессией, с унынием, с мрачными предчувствиями. Габбе, «не похожая на себя», усталая, обессилевшая, но рассказывавшая сказки детям под бомбами, это очень хорошо понимала. Наши должны были победить, как бы туго ни было, даже если невозможно поверить в саму возможность победы. Условия неравны: у одних оружие, сила, власть, абсолютная и немыслимая, – а у других жизнь, немногим отличающаяся от рабства, бессилие и горечь. Но победа все равно придет, даже если ее условия заведомо невозможны: «Когда маленький у большого меч из рук выбьет, когда эта площадь лесом покроется, когда горбатого возьмет могила, тогда и ты и город от горба избавитесь». Вот инфернальные, сильные, сытые властители играют человеческим счастьем – все, что они могут, – растоптать, изнасиловать, раздавить. Вот Караколя на городской площади судят по абсурдному обвинению, судят цинично, передергивая, извращая каждое слово. Каждому ясно: никого не интересует правда; все, что нужно палачам, – искалечить, убить, размозжить. У людей отнимают все, что можно отнять, – в первую очередь, уважение, любовь, достоинство, дружбу. Все это оказывается под лютым запретом, за все это неминуемо ждет наказание: смерть и то, что хуже смерти. Но тем не менее, в самый черный миг слабое и глупое добро почему-то побеждает. Волшебный меч, выкупленный кровью, из оружия врага, из инструмента казни становится орудием судьбы: «Прямого — сгибаю, согнутого — выпрямляю, павшего — подымаю». Для христианина рассказ о том, кто добровольно отдал жизнь за других – и противу всех законов воскрес, не может быть фигурой речи. А в Сталинабаде, в эвакуации, Евгений Шварц (и тоже из Детгиза) пишет «Дракона» – в те же 1942–1944. В 1965 году, через 5 лет после смерти Габбе, был снят фильм “Город мастеров”. Пьесу Тамары Григорьевны Габбе под киносценарий адаптировал Николай Робертович Эрдман. В 1933 году в Гаграх Эрдмана и его друга и соавтора В. Масса арестовали во время съемок фильма “Веселые ребята” по их сценарию. По некоторым источникам, за слишком вольную и меткую басню, бьющую прямехонько в цель. Вот здесь приводится эта жутковатая история – с пальто Леонида Утесова, неосторожной выходкой Качалова, сценарий этого события вполне в стиле герцога Маликорна. Эрдман, помытарившийся и ошельмованный (притом что наказали их с Массом как-то не по-людоедски мягко – всего-то три года ссылки, невозможность писать для театра и сломанная об колено жизнь), во время войны участвовал во фронтовых бригадах, обслуживавших войска НКВД, носил форму. Однажды, глядя на себя в зеркало, грустно заметил: «У меня такое ощущение, будто за мной опять пришли…». Думаю, Эрдман как никто мог понять и Габбе, и Караколя… Фильм получился культовым. Собственно, самое удивительное в пьесе – это невозможное чувство освобождения, веселая песенка горбатого метельщика – самого, казалось бы, ничтожного из всех горожан, и все же любимца всего города, того, кто «пел, когда весь город молчал». В пьесе «Оловянные кольца» Автор спрашивает у Сказки, чему та может научить? Старая Сказка отвечает: «Отличать поддельное от настоящего, простоту — от глупости, ум — от хитрости, гнев — от злости… Учу не бояться страха, смеяться над тем, что смешно, черное называть черным, а белое — белым… Вот чему я учу, например».